Меню Рубрики

Под скорбные моленья добыча гробовых костей

Пять переводов одного стихотворения: Шарль Бодлер, «Цветы Зла», 29-тый стих

XXIX. ПАДАЛЬ

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

Скажи, ты помнишь ли ту вещь, что приковала
Наш взор, обласканный сияньем летних дней,
Ту падаль, что вокруг зловонье изливала,
Труп, опрокинутый на ложе из камней.

Он, ноги тощие к лазури простирая,
Дыша отравою, весь в гное и в поту
Валялся там и гнил, все недра разверзая
С распутством женщины, что кажет наготу.

И солнце жадное над падалью сверкало,
Стремясь скорее все до капли разложить,
Вернуть Природе все, что власть ее соткала,
Все то, что некогда горело жаждой жить!

Под взорами небес, зловонье изливая,
Она раскинулась чудовищным цветком,
И задыхалась ты — и, словно неживая,
Готовилась упасть на свежий луг ничком.

Неслось жужжанье мух из живота гнилого,
Личинок жадные и черные полки
Струились, как смола, из остова живого,
И, шевелясь, ползли истлевшие куски.

Волной кипящею пред нами труп вздымался;
Он низвергался вниз, чтоб снова вырастать,
И как-то странно жил и странно колыхался,
И раздувался весь, чтоб больше, больше стать!

И странной музыкой все вкруг него дышало,
Как будто ветра вздох был слит с журчаньем вод,
Как будто в веялке, кружась, зерно шуршало
И свой ритмический свершало оборот.

Вдруг нам почудилось, что пеленою черной
Распавшись, труп исчез, как побледневший сон.
Как контур выцветший, что, взору непокорный,
Воспоминанием бывает довершен.

И пес встревоженный, сердитый и голодный,
Укрывшись за скалой, с ворчаньем мига ждал,
Чтоб снова броситься на смрадный труп свободно
И вновь глодать скелет, который он глодал.

А вот придет пора — и ты, червей питая,
Как это чудище, вдруг станешь смрад и гной,
Ты — солнца светлый лик, звезда очей златая,
Ты — страсть моей души, ты — чистый ангел мой!

О да, прекрасная — ты будешь остов смрадный,
Чтоб под ковром цветов, средь сумрака могил,
Среди костей найти свой жребий безотрадный,
Едва рассеется последний дым кадил.

Но ты скажи червям, когда без сожаленья
Они тебя пожрут лобзанием своим,
Что лик моей любви, распавшейся из тленья,
Воздвигну я навек нетленным и святым!
Перевод — Эллиса

Душа моя, забыть возможно ль нам и надо ль
Видение недавних дней –
У тропки гнусную разваленную падаль
На жестком ложе из кремней?

Задравши ноги вверх, как девка-потаскуха,
Вспотев от похоти, она
Зловонно-гнойное выпячивала брюхо,
До наглости оголена.

На солнечном жару дохлятина варилась,
Как будто только для того,
Чтобы сторицею Природе возвратилось
Расторгнутое естество.

И небо видело, что этот гордый остов
Раскрылся пышно, как цветок,
И вонь, как если бы смердело сто погостов,
Вас чуть не сваливала с ног.

Над чревом треснувшим кружился рой мушиный,
И черная личинок рать
Ползла густой струей из вспученной брюшины
Лохмотья плоти пожирать.

Всё это волнами ходило и дышало,
Потрескивая иногда;
И тело множилось, и жило, и дрожало,
И распадалось навсегда.

Созвучий странных полн был этот мир вонючий –
Журчаньем ветерка иль вод,
Иль шорохом зерна, когда тихонько в кучи
Оно из веялки течет.

И формы зыбились – так марево колышет
Набросок смутный, как во сне,
И лишь по памяти рука его допишет
На позабытом полотне.

А сука у скалы, косясь на нас со злости,
Пустившись было наутек,
Встревожено ждала, чтоб отодрать от кости
Свой облюбованный кусок.

Нет, все-таки и вам не избежать распада,
Заразы, гноя и гнилья,
Звезда моих очей, души моей лампада,
Вам, ангел мой и страсть моя!

Да, мразью станете и вы, царица граций,
Когда, вкусив святых даров,
Начнете загнивать на глиняном матраце,
Из свежих трав надев покров.

Но сонмищу червей прожорливых шепнете,
Целующих как буравы,
Что сохранил я суть и облик вашей плоти,
Когда распались прахом вы.

Ну что, душа моя, припомним – это было:
Когда по полю мы брели,
Нам падаль гнусная тропу загородила,
Разлегшись в каменной пыли.

Как баба, похотью сжигающая злобу,
Дымясь от блудного тепла,
Она разверзнула смердящую утробу,
Бесстыдно ляжки развела.

На солнечном огне, как на плите кухонной,
Плоть околевшая пеклась,
И в первородный прах стократ разъединенной
Текла ее живая связь.

Цветенью мерзости надменно потакая,
Глядело небо в этот ад.
Скукожилась трава, а вонь была такая,
Что вы попятились назад.

Над чревом лопнувшим неутолимой тучей
Гудела мух ночная мгла.
Их черная детва лавиною текучей
Ошметки плоти залила.

То опадала гниль, то плавно воздымалась,
Как беспокойная волна,
То умножалась вдруг, то собиралась в малость,
Трескучих шорохов полна.

Был музыкальный тон в распаде том глубоком –
Как ветра шум, как плеск реки,
Как тихий звон зерна, когда оно потоком
Течет из веялки в мешки.

И формы плавились, мечте подобны зыбкой,
Как живописца смутный сон,
Как образ стершийся, который кистью гибкой
По памяти напишет он.

За каменной грядой встревоженная сука
Поскуливала от тоски,
Мечтая отодрать и уволочь без звука
Большие смачные куски.

И вас, моя любовь, мой ангел светозарный,
Моя богиня, страсть моя –
Заразная чума сожрет ваш облик тварный
Для гнусного небытия!

Над вами второпях проблеют отходную,
И ваша царственная стать
Уйдет под полог трав, под тяготу земную
Цветами тленья расцветать.

А там, краса моя, вас черви зацелуют
И объедят. Но им вослед
В душе я сберегу любовь мою былую,
Распавшуюся, как скелет!

XXIX. ПАДАЛЬ
Было ясное утро. Под музыку нежных речей
Шли тропинкою мы; полной грудью дышалось.
Вдруг вы вскрикнули громко: на ложе из жестких камней
Безобразная падаль валялась.
Как бесстыдная женщина, нагло вперед
Обнаженные ноги она выставляла,
Открывая цинично зеленый живот,
И отравой дышать заставляла.
Но, как будто на розу, на остов гнилой
Небо ясно глядело, приветно синея!
Только мы были хмуры, и вы, ангел мой,
Чуть стояли, дрожа и бледнея.
Рои мошек кружились вблизи и вдали,
Неприятным жужжаньем наш слух поражая;
Вдоль лоскутьев гнилых, извиваясь, ползли
И текли, как похлебка густая,
Батальоны червей. Точно в море волна,
Эта черная масса то вниз опадала,
То вздымалась тихонько: как будто она
Еще жизнию смутной дышала.
И неслась над ней музыка странная. Так
Зерна хлеба шумят, когда ветра стремленьем
Их несет по гумну; так сбегает в овраг
Говорливый ручей по каменьям.
Формы тела давно уже были мечтой,
Походя на эскиз, торопливо и бледно
На бумагу набросанный чьей-то рукой
И закинутый в угол бесследно.
Из-за груды каменьев на смрадный скелет
Собачонка глядела, сверкая глазами
И как будто смакуя роскошный обед,
Так не вовремя прерванный нами.
И однако и вам этот жребий грозит —
Быть таким же гнилым, отвратительным сором,
Вам, мой ангел, с горячим румянцем ланит
С вашим кротко мерцающим взором!
Да, любовь моя, да, мое солнце! Увы,
Тем же будете вы. В виде столь же позорном,
После таинств последних, уляжетесь вы
Средь костей, под цветами и дерном.
Так скажите ж червям, что сползутся в свой срок
Пожирать ваши ласки на тризне ужасной,
Что я душу любви моей мертвой сберег,
Образ пери нетленно-прекрасный!

источник

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

Когда свет увидел скандальный сборник «Цветы зла» (1857), французский поэт Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) продемонстрировал не только свой стихотворческий талант, но и умение шокировать читающую публику. Обладая удивительным даром слова, он обращался к таким темам и образам, что его стихи не оставляли равнодушным никого. Его произведения либо вызывали отвращение, заставляя закрывать книгу и больше никогда не возвращаться к ней, либо очаровывали и приковывали к себе.

Таково и стихотворение «Падаль», которое входит в раздел «Сплин и идеал». Судя по количеству переводов и подражаний, это произведение задело чувства многих современных Бодлеру поэтов и более поздних авторов. Уже само название будоражит читателя, привыкшего к более мягким выражениям. Не каждый день встречается такой грубый образ, вынесенный в заглавие произведения.

В России наиболее известен перевод этого стихотворения, принадлежащий поэту Вильгельму Левику (1907–1982). Переводчик сохранил оригинальную композицию произведения; аналогично источнику в нем присутствует перекрестная рифма вида abab. Похожа и структура четверостиший – длинные нечетные строки имеют женские окончания, четные короче и имеют мужские окончания. Размер перевода «Падали» — шестистопный (в нечетных строках) и пятистопный (в четных) ямб.

В двенадцати строфах рассказывается о необычной прогулке, которую совершает лирический герой вместе со своей пассией. Исключительность этого променада заключается в том, что вместо любования летними пейзажами герои наблюдают метаморфозы случайно встреченного на пути мертвого тела. Девять четверостиший посвящены подробному описанию процессов гниения, разложения, тления погибшей лошади. Остальные три – своеобразное признание в любви своей спутнице. Автор напоминает ей, что и она когда-то закончит свой жизненный путь:
И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей…

Однако поэт обещает, что сбережет ее прекрасный образ в своих стихах, таким образом подарив ее красоте бессмертие.

Что же хотел сказать автор, так детально изображающий внушающие трепет отвращения явления? Исследователи творчества Бодлера отмечают, что поэт превыше всего ценил красоту. Его излюбленная тема – противостояние жизни, то есть чего-то приземленного, низменного, материального, и вечного – красоты, любви, души. Одновременно земное само по себе содержит красоту. Поэтому поэт сравнивает разлагающиеся останки с прекрасными вещами:
И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.

Поэт ставит себе задачу вырвать у жизни самое ценное, сохранить красоту в вечности. Это основной мотив поэтического движения декаданса, к которому принадлежал сам Бодлер. Судя по тому влиянию, которое творчество поэта оказало на потомков, автору это удается.

источник

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

Скажи, ты помнишь ли ту вещь, что приковала
Наш взор, обласканный сияньем летних дней,
Ту падаль, что вокруг зловонье изливала,
Труп, опрокинутый на ложе из камней.

Читайте также:  Синостоз это соединение у которого кости соединяются с помощью

Он, ноги тощие к лазури простирая,
Дыша отравою, весь в гное и в поту
Валялся там и гнил, все недра разверзая
С распутством женщины, что кажет наготу.

И солнце жадное над падалью сверкало,
Стремясь скорее все до капли разложить,
Вернуть Природе все, что власть ее соткала,
Все то, что некогда горело жаждой жить!

Под взорами небес, зловонье изливая,
Она раскинулась чудовищным цветком,
И задыхалась ты — и, словно неживая,
Готовилась упасть на свежий луг ничком.

Неслось жужжанье мух из живота гнилого,
Личинок жадные и черные полки
Струились, как смола, из остова живого,
И, шевелясь, ползли истлевшие куски.

Волной кипящею пред нами труп вздымался;
Он низвергался вниз, чтоб снова вырастать,
И как-то странно жил и странно колыхался,
И раздувался весь, чтоб больше, больше стать!

И странной музыкой все вкруг него дышало,
Как будто ветра вздох был слит с журчаньем вод,
Как будто в веялке, кружась, зерно шуршало
И свой ритмический свершало оборот.

Вдруг нам почудилось, что пеленою черной
Распавшись, труп исчез, как побледневший сон.
Как контур выцветший, что, взору непокорный,
Воспоминанием бывает довершен.

И пес встревоженный, сердитый и голодный,
Укрывшись за скалой, с ворчаньем мига ждал,
Чтоб снова броситься на смрадный труп свободно
И вновь глодать скелет, который он глодал.

А вот придет пора — и ты, червей питая,
Как это чудище, вдруг станешь смрад и гной,
Ты — солнца светлый лик, звезда очей златая,
Ты — страсть моей души, ты — чистый ангел мой!

О да, прекрасная — ты будешь остов смрадный,
Чтоб под ковром цветов, средь сумрака могил,
Среди костей найти свой жребий безотрадный,
Едва рассеется последний дым кадил.

Но ты скажи червям, когда без сожаленья
Они тебя пожрут лобзанием своим,
Что лик моей любви, распавшейся из тленья,
Воздвигну я навек нетленным и святым!

источник

Могильная кость – доброкачественное кистозное образование округлой формы диаметром до 3 см. Ее особенность заключается в том, что локализуется она рядом с суставами и обычно малоподвижна. Представляет собой небольшую шишечку, наполненную вязким содержимым, по виду похожим на прозрачное желе. Может появиться на любой части тела: руке, ноге и даже на лбу. По-научному именуется гигромой.

В народе считают, что могильная кость на ноге или ином месте возникает якобы после того, как человек посмотрит через окно на похоронную процессию или перейдет ей дорогу на улице. Доктора говорят, что гигрома – следствие частых хронических или острых тендовагинитов. Другие возможные причины, по мнению врачей, – безмерные физические нагрузки, многократное совершение однотипных движений, травмы. Однако точно сказать, почему образуется опухоль, не может никто. Иногда она появляется без причин.

Зависит от ситуации. Могильная кость может периодически исчезать с руки из-за перетекания жидкости в полость сустава. Но она обязательно возвращается вновь. Если опухоль не беспокоит, можно не лечить. Некоторые люди живут с ней всю жизнь и ничего. Однако если гигрома причиняет беспокойство и боль, выглядит некрасиво, активно увеличивается в размерах, то стоит задуматься о ее устранении. Сделать это можно с помощью операции, народных средств и даже магии.

Как показало время, консервативное лечение гигромы не слишком эффективно. К тому же оно дает рецидивы. Раздавливание косточки – процесс болезненный и неправильный. Да, она на некоторое время исчезает, но после появляется вновь. Причем в «сопровождении» воспаления, а иногда и нагноения. Поэтому доктора от подобной процедуры отказались и не рекомендуют проводить ее пациентам.

Некоторые врачи пытаются пунктировать гигрому. Делают они это так: вводят в серединку шишки иголку от шприца и отсасывают содержимое. Затем вкалывают разные вещества. При этом опухоль на время спадает, но оболочка остается на прежнем месте и однажды заполняется жидкостью вновь. Тут варианта выхода два: либо проводить процедуру постоянно, либо отказаться от нее. Предпочтительнее – второй вариант.

Самый эффективный метод традиционного лечения в настоящий момент – радикальная операция, при которой происходит полное иссечение гигромы. Процедура длится примерно 30 минут, проходит под местной или при наличии показаний общей анестезией. Швы врачи снимают на 7-10 день после ее завершения. Но и тут нет гарантий, что гигрома не вернется вновь. Поэтому доктора всем, кто постоянно работает руками, советуют носить компенсирующие повязки во избежание рецидивов.

Как избавиться от могильной косточки на руке или ноге? Целители рекомендуют прикладывать к больному месту марлю, смоченную в специальных составах. Для создания компресса можно использовать:

  • сок различных растений (в частности, алоэ);
  • семидесятиградусную спиртовую настойку;
  • капустный лист, смазанный медом;
  • детскую свежесобранную урину;
  • сок горькой полыни;
  • настой сенной трухи и так далее.

Компресс с использованием этих средств делается «как обычно». То есть сначала на место, где находится гигрома, накладывается мокрая марля, поверх нее – целлофан. Чтобы компресс не спадал с руки, его перевязывают теплым шарфом или платком. Время ношения – до утра, если делаете на ночь. Ну, или хотя бы 1-2 часа.

Избавиться полностью от могильной косточки народными средствами, скорее всего, не получится. Но зато с их помощью можно сделать опухоль менее заметной. Для этого знахари рекомендуют проводить следующие процедуры:

  1. Взять 6 листков фикуса, измельчить, залить полулитром очищенного керосина. Оставить для настаивания в темном месте на 10 суток. Процедить, лучше – 2-3 раза. Смочить марлю в постном масле, положить на руку, сверху – льняную салфетку, смоченную в настойке. Прикрыть целлофаном, перевязать. Носить 10-15 минут. Если начнет сильно жечь, компресс следует немедленно снять. Повторять процедуру 2-3 раза в день.
  2. Молоденькое алоэ постараться не поливать неделю. Потом взять 1-2 листика, измельчить, смешать с медом и кагором из расчета 1:1:1. Оставить на 2-3 часа. Вечером смазать больное место средством, сверху положить целлофан. Хорошенько закутать, перевязать, чтобы компресс не спадал. Оставить до утра.
  3. Из ржаной муки замесить некрутое тесто. Сразу, не дожидаясь, когда оно подойдет, испечь хлеб. Готовую выпечку разрезать на 2 лепешки. Посыпать половинки любой солью (1 ст. ложка). Приложить лепешки по обе стороны от больного места, укутать целлофаном. Перевязать теплым платком. Повторять процедуру ежедневно в течение месяца, желательно на ночь.

Еще избавиться от могильной косточки на руке можно таким способом: накипятить и слегка остудить воду, добавить в нее немного сока алоэ. Опустить в жидкость конечность, пропарить в течение получаса, постоянно подливая кипятка. Далее смазать участок медом, сверху на него положить пергаментную бумагу. Укутать все целлофаном и перевязать бинтом. Оставить до утра. Повторять ежедневно.

Существует множество разных ритуалов для сведения гигромы с руки или ноги. Самым действенным считается такой: взять кусок мяса, натереть им больное место, прочитав специальный заговор. Он звучит так:

«Могильная кость, ты меня брось! Откуда пришла – туда и уйди! Мертвому мертвое, живое живому!».

Затем продукт либо отдать собаке: кобелю или самке — в зависимости от пола человека, для которого проводится ритуал. Или просто зарыть в землю. Или еще можно отнести на кладбище вместе с откупом.

Многие люди, которые узнали способы, как лечить могильную кость, и испробовали, пишут, что избавиться от опухоли они лишь смогли благодаря проведению магических ритуалов. Народные средства тоже оказывались весьма действенными, если гигрома после их использования и возвращалась, то редко. Операции помогали лишь некоторым.

Если у вас на теле появилась шишковидная опухоль, постарайтесь сперва обратиться к хирургу для получения профессиональной консультации и определения метода лечения. И лишь после того, как точно узнаете, что у вас действительно гигрома, а не что-либо еще, прибегайте к описанным выше народным методам. Ну или читайте заговор на могильную кость. Будьте здоровы!

источник


Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый,

Луч Феба золотил холодный мрамор статуй,

Мужчины, женщины, проворны и легки,

Ни лжи не ведали в те годы, ни тоски.

Лаская наготу, горячий луч небесный

Облагораживал их механизм телесный,

И в тягость не были земле ее сыны,

Средь изобилия Кибелой взращены —

Волчицей ласковой, равно, без разделенья,

Из бронзовых сосцов поившей все творенья.

Мужчина, крепок, смел и опытен во всем,

Гордился женщиной и был ее царем,

Любя в ней свежий плод без пятен и без гнили,

Который жаждет сам, чтоб мы его вкусили.

А в наши дни, поэт, когда захочешь ты

Узреть природное величье наготы

Там, где является она без облаченья,

Ты в ужасе глядишь, исполнясь отвращенья,

На чудищ без одежд. О мерзости предел!

О неприкрытое уродство голых тел!

Те скрючены, а те раздуты или плоски.

Горою животы, а груди словно доски.

Как будто их детьми, расчетлив и жесток,

Железом пеленал корыстный Пользы бог.

А бледность этих жен, что вскормлены развратом

И высосаны им в стяжательстве проклятом

А девы, что, впитав наследственный порок

Торопят зрелости и размноженья срок!

Но, впрочем, в племени, уродливом телесно,

Есть красота у нас, что древним неизвестна,

Есть лица, что хранят сердечных язв печать, —

Я красотой тоски готов ее назвать.

Но это — наших муз ущербных откровенье.

Оно в болезненном и дряхлом поколенье

Не погасит восторг пред юностью святой,

Перед ее теплом, весельем, прямотой,

Глазами, ясными, как влага ключевая, —

Пред ней, кто, все свои богатства раздавая,

Как небо, всем дарит, как птицы, как цветы,

Свой аромат и песнь и прелесть чистоты.

Скажи, откуда ты приходишь, Красота?

Твой взор — лазурь небес иль порожденье ада?

Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста,

Равно ты радости и козни сеять рада.

Заря и гаснущий закат в твоих глазах,

Ты аромат струишь, как будто вечер бурный;

Героем отрок стал, великий пал во прах,

Упившись губ твоих чарующею урной.

Прислал ли ад тебя иль звездные края?

Твой Демон, словно пес, с тобою неотступно;

Всегда таинственна, безмолвна власть твоя,

И все в тебе — восторг, и все в тебе преступно!

С усмешкой гордою идешь по трупам ты,

Алмазы ужаса струят свой блеск жестокий,

Ты носишь с гордостью преступные мечты

На животе своем, как звонкие брелоки.

Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен,

Летит к тебе — горит, тебя благословляя;

Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен,

Как с гробом бледный труп сливается, сгнивая.

Будь ты дитя небес иль порожденье ада,

Будь ты чудовище иль чистая мечта,

В тебе безвестная, ужасная отрада!

Ты отверзаешь нам к безбрежности врата.

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?

Не все ль равно: лишь ты, царица Красота,

Освобождаешь мир от тягостного плена,

Шлешь благовония и звуки и цвета!

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

И солнце эту гниль палило с небосвода,

Чтобы останки сжечь дотла,

Чтоб слитое в одном великая Природа

И в небо щерились уже куски скелета,

От смрада на лугу, в душистом зное лета,

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи

Над мерзкой грудою вились,

И черви ползали и копошились в брюхе,

Все это двигалось, вздымалось и блестело,

Росло и множилось чудовищное тело,

И этот мир струил таинственные звуки,

Как ветер, как бегущий вал,

Как будто сеятель, подъемля плавно руки,

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,

Как первый очерк, как пятно,

Где взор художника провидит стан богини,

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,

И выжидала миг, чтоб отхватить от кости

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

источник

Шарль Бодлер

Истоки поэзии Шарля Бодлера (1821 — 1867) тоже были романтическими. Юный Бодлер восхищался Гюго; вскоре, правда, эти восторги прошли, он увлекся реалистами, Бальзаком и Стендалем, считая романтическое бунтарство недолговечным.

В 1857 г. публикуется главное произведение Бодлера — сборник стихотворений «Цветы зла».

Зло мира является исходной мыслью во всех шести циклах «Цветов зла». В стихотворном предисловии к сборнику Бодлер сообщает о «глупости, заблуждении, пороке», которыми одержим человек, о «хороводе окруживших человека чудовищ». «Отвратительный мир»— вот источник беспредельно пессимистической настроенности поэта. В цикле «Бунт» выявились бунтарские, антицерковные настроения поэта — в славословии Сатане, «приемному отцу тех, кто изгнал бога», и святому Петру, который «отрекся от Христа — и сделал хорошо!». Эти же настроения — в афористических двустишиях стихотворения «Авель и Каин», построенных на столкновении судеб «расы Авеля» и «расы Каина».

В стихах Бодлера разлита атмосфера тяжкого уныния, неодолимой скуки; поэта давит ее свинцовая тяжесть. В этом одна из самых характерных особенностей поэзии Бодлера. За этой «скукой», за «сплином», о котором так настойчиво напоминает он в своем сборнике (первый и самый большой цикл носит название «Сплин и идеал») ощущается- облик породившей скуку бесконечной пошлости и серости буржуазного мира. В этом смысле «сплин» Бодлера — социально-конкретная, романтическая по сути реакция большого поэта на эпоху исторического перепутья. Одна из самых замечательных и сильных особенностей поэзии Бодлера заключается в том, что «зло» этого общества стало предметом не столько изображения, сколько внутреннего переживания, непосредственного жизнеощущения. Противоречия мира, тяготы и муки словно сконцентрировались в сердце поэта.

Поэт прибегал к, контрастным краскам, поражающим своей парадоксальностью, необычностью. Поэзия Бодлера объединяет возвышенное, почти бесплотное с низменным, нарочито грубым. Сама красота в его понимании сочетает благодеяние и преступление, радость и отчаяние: в «Гимне красоте» создан образ «красоты-чудозища». Отрицая «хищнический век» и его пошлые идеалы, Бодлер мечтал о большом, ярком, возвышенном — и оно мерещилось ему то в титанах далекого прошлого, то в ярком светоче любви, которой он посвятил несколько стихотворений. Однако жизнь вообще, вся жизнь, оказывается пораженной злом — Бодлер объединяет добро и зло, высокое и низкое как две неразделимые части одного целого. Они сплелись в его поэзии и сопутствуют одно другому не только потому, что противоречива и сложна жизнь, но и потому, что поэт одержим ощущением гнилости мира. Все «приковано к вампиру» и «все сгниет»— добро и красота не в состоянии освободиться от спутников своих, от навязчивого сосуществования со злом и безобразием. Вечная взаимная прикованность добра и зла временами почти уравнивает их. Перед их взаимоисключающим и взаимосменяющим обликом поэт порой утрачивает четкое ощущение, где же добро, а где зло: «Сатана или бог, не все ли равно?» — вопрошает он.

Бодлеру свойственна изощренность языка, которая является попыткой выразить настроение (СПЛИН). Постоянная рефлексия, спонтанность с одной стороны, а с другой стороны не случайность этого.

Бодлеру был свойственен критический ум, он был рожден восприимчивым и точным. Бодлер был вскормлен романтизмом. Он художник сомнений, но у него нет философских тирад.

В «Цветах зла» портрет современного человека, чем он стал под воздействием утонченности цивилизации.

Двойственное понятие о красоте и любви.

Его биография – цепь непрерывных поражений. Он рано потерял отца, а с матерью бали очень сложнае отношения, которая выходит замуж за военного, а сын ей попросту не нужен. Она в 6 лет отстраняет его от семьи. Он всегда чувствовал отторженность, нелюбовь. У него комплекс оставленности. Ужас- его доминирующее чувство.

За «Цветы зла» его обвинили в посягательстве на добродетель. В 1947 году приговор был отменен и изъятые стихотворения вошли в книгу.

«Цветы зла» состоят из 6 разделов:

Говорил, что когда люди пытаются разграничить порок и добродетель , они лицемерят.

«Цветы зла» эпатировали уже одним своим названием, т. к. цветок всегда считался добродетелью, чистотой, а тут цветы растут из чего то дьявольского, и еще не ясно что они несут.

Бодлер вобщем то не был циником, у него были идеалы, он не отрицал прекрасное, но говорил о том, что ему нет места в этом мире. Считал, что существует связь между миром грусти, скорби и искусства. Красота сопряжена с отчаянием, скорбью.

И образ Сатаны и образ Бога пронизывают всю книгу. Он заимствует образ Сатаны у Мильтона, у которого Сатана – личность благородная, трагическая, а Бог – бледный образ. Бог не смотрит, не сопереживает человеку, а Сатана позволяет иногда человеку получить удовольствие.

Бодлер очень откровенен, он раскрывает душу и сердце до крайности. Он удивительным образом ненавидел себя. Его душа средоточие зла, которое обладает страшной красотой. Двойственность проходит через все творчество поэта.

Самая ранняя история любви связана с Жанной Дюваль (культ черной Венеры)

Он был привязан к ней очень сильно, но осознавал, что она его не понимает. Она тоже была отверженной, но ей не были близки его душевные искания. Э та женская фигура является продолжением образа матери – она увлекает в пропасть, смерть, но и лишь она может принести некое наслаждение, радость и дает вдохновение. Женщина для него, как и в Средние века, сосредоточие порока.

Красота – это есть смерть, а зарождающийся ужас и есть жизнь.

С Бодлера начинается новый стиль, появляется много новых шокирующих тем, образов.

Кошка
Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь,
Но когти убери сначала.
Хочу в глазах твоих красивых потонуть —
В агатах с отблеском металла.

Как я люблю тебя ласкать, когда ко мне
Пушистой привалясь щекою,
Ты, электрический зверек мой, в тишине
Мурлычешь под моей рукою.

Ты как моя жена. Ее упорный взгляд —
Похож на твой, мой добрый котик:
Холодный, пристальный, пронзающий, как дротик.

И соблазнительный, опасный аромат
Исходит, как дурман, ни с чем другим не схожий,
От смуглой и блестящей кожи.
(Перевод В. Левик)

+++
Сплин и идеал
Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый,
Луч Феба золотил холодный мрамор статуй,
Мужчины, женщины, проворны и легки,
Ни лжи не ведали в те годы, ни тоски.
Лаская наготу, горячий луч небесный
Облагораживал их механизм телесный,
И в тягость не были земле ее сыны,
Средь изобилия Кибелой взращены —
Волчицей ласковой, равно, без разделенья,
Из бронзовых сосцов поившей все творенья.
Мужчина, крепок, смел и опытен во всем,
Гордился женщиной и был ее царем,
Любя в ней свежий плод без пятен и без гнили,
Который жаждет сам, чтоб мы его вкусили.
А в наши дни, поэт, когда захочешь ты
Узреть природное величье наготы
Там, где является она без облаченья,
Ты в ужасе глядишь, исполнясь отвращенья,
На чудищ без одежд. О мерзости предел!
О неприкрытое уродство голых тел!
Те скрючены, а те раздуты или плоски.
Горою животы, а груди словно доски.
Как будто их детьми, расчетлив и жесток,
Железом пеленал корыстный Пользы бог.
А бледность этих жен, что вскормлены развратом
И высосаны им в стяжательстве проклятом
А девы, что, впитав наследственный порок
Торопят зрелости и размноженья срок!
Но, впрочем, в племени, уродливом телесно,
Есть красота у нас, что древним неизвестна,
Есть лица, что хранят сердечных язв печать, —
Я красотой тоски готов ее назвать.
Но это — наших муз ущербных откровенье.
Оно в болезненном и дряхлом поколенье
Не погасит восторг пред юностью святой,
Перед ее теплом, весельем, прямотой,
Глазами, ясными, как влага ключевая, —
Пред ней, кто, все свои богатства раздавая,
Как небо, всем дарит, как птицы, как цветы,
Свой аромат и песнь и прелесть чистоты.

Падаль
Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

Стихотворение «Падаль»; апофеоз жизни – герой идет с возлюбленной; это смерть внутри, которой зарождается жизнь, красота, которая застыла – смерть, падаль — жизнь

Эпоха декаданства пересматривает красоту и прочее, они пытаются вернуть ее, да она немного извращена. Именно из эпохи декаданства возникает и символизм. Декаданс связан с апокалипсисом, и действительно все ждали его. С одной стороны декаданс был заблуждением, но именно он дал импульс к модернизму. Декаданс – это нервоз, попытка вывести лирику за пределы добра и зла. Это эпоха Ницше, эпоха добра и зла.

Для декаданства характерна элитарность. Декаденты – это новая аристократия духа. Превосходство ненормального над нормальным.

Малларме – один из последователей Бодлера.

Верлен – пишет книгу «Проклятые поэты», даются психологич. Портреты его современникам ( Рембо, Мелларме) + см. тетрадь более подробно о них.

Он был неслучайным, а первым.

Его «ученики»: Поль Верлен, Артюр Рембо, Стефан Маларме.

В их творчестве ощущение разлада бытия.

В этой эпохе нет изящества. Бодлер снова пытается найти красоту, и не важно откуда она приходит из ада или неба.

Верлен придумал называть себя, Рембо и Маларме «Проклятыми поэтами».

Поль Верлен сам про себя говорил «я родился романтиком».

Первое его стихотворение –«Смерть».

Балансировал на грани дакаданства.

Из-за Рембо бросает свою жену, которую вобщем то любил, но вернуться к ней уже смог. Э та болезненная привязанность к Рембо закончилась крупной ссорой. Он ранил Рембо в руку и сидел за это в тюрьме.

Он не принимал участия в социальных катаклизмах своего времени, жил в своем внутреннем мире.

В его стихах присутствует туманность.

Верлен самый музыкальный поэт Франции.

1874 –«Романсы без слов» — это в основном стихотворные пейзажи.

Выступал за предельную искренность. В его поэзии нет особых сложностей, но он «сверхъестественно естественен».

Говорил о полной свободе слова. То, что творится во внешнем мире – это отражение внутреннего, но у Верлена эта грань размыта.

Артюр Рембо – ершистый подросток, бунтарская натура. Чуть не был осужден за дезиртирство.

В 17 лет был уже сложившимся поэтом, но линия творчества у него ломаннаю

Сначала занимался алхимией слова, потом раскаялся, и затем бросает писать, едет в Африку, получает рак колена умирает.

Он не терпел принуждения, а себя называл «прокаженным, чужим».

Говорил, сто нужно открыть глубокое, не осознанное в себе, нужно освободить свой язык. Нужно постигать себя, сделать себя ясновидцем. Нужно расстроить свои чувства, изнурять себя ядами, но впитать в себя их квинтессенцию.

Он создает «алхимию слова», рядом ставит несочетаемые слова, устанавливает зыбкие перетекающие друг в друга образы.

Стефан Малларме (1842—1898).

Малларме не знал мучительных метаний Рембо и Верлена; его поэзия основана на мировосприятии человека, пытавшегося сотворить из искусства закрытый для «непосвященных» храм, в который не доходят даже отголоски жизни. «Есть лишь красота — а у нее только одно совершенное выражение: Поэзия. Все прочее — ложь»,— писал Малларме в 1867 г., в грозовые предреволюционные годы.

В отличие от Верлена, Малларме отрывает впечатление от предмета, его вызывающего. Предмет исчезает — остается лишь вызванное им впечатление, лишь субъективный образ, который и оказывается самоценным символом, предметом поэзии. Отсюда крайняя загадочность символистской поэзии Малларме («поэзия — тайна»,— подтверждал он), предельная ее зашифрованность, напоминающая о стихах Рембо периода «ясновидения». Но в отличие и от Рембо, и от Верлена, не «музыку» настроений и внутренних бурь изливал он, но «музыкальные» соответствия интеллектуальных состояний, рациональных понятий. Абстрактная Идея— герой Малларме. Его стихи отражали свет неких отвлеченных и загадочных абсолютных истин. «В моем Разуме,— предполагал Малларме,— дрожь Вечного». Все понятия и впечатления поэта — отсветы этой загадочной Вечности.

Правда, у поэта была еще одна склонность — он очень увлекался «стихами на случай», поэтическими посвящениями, эпиграммами, даже жанром «стихов для альбома». Стихи эти человечнее, понятнее; они близки верленовской поэзии простых чувств и обыденной жизни. Малларме писал сонеты, стансы, четверостишия. На многих поэтов он влиял тем, что соединил субъективизм метода с этой чеканно-строгой, классической формой, подтверждавшей претензию Малларме на роль священнослужителя в храме Поэзии. Как составной элемент «миража» фраза Малларме становилась все необычнее; ломался синтаксис, поэт попробовал отменить пунктуацию. Малларме тоже создавал образ не с помощью слов — носителей значения, но «взаимными отсветами» слов, подобно тому, как загораются «скрытые огни на драгоценных камнях». Ему казалось, что так написанное стихотворение близко «спонтанности оркестра».

Впервые напечатано там же. Послано Рембо Банвиллю в том же письме.
Существуют также переводы Б. Лившица, П. Антокольского,
неопубликованный перевод А. Бердникова.

На черной глади вод, где звезды спят беспечно,
Огромной лилией Офелия плывет,
Плывет, закутана фатою подвенечной.
В лесу далеком крик: олень замедлил ход.

По сумрачной реке уже тысячелетье
Плывет Офелия, подобная цветку;
В тысячелетие, безумной, не допеть ей
Свою невнятицу ночному ветерку.

Лобзая грудь ее, фатою прихотливо
Играет бриз, венком ей обрамляя лик.
Плакучая над ней рыдает молча ива.
К мечтательному лбу склоняется тростник.

Не раз пришлось пред ней кувшинкам расступиться.
Порою, разбудив уснувшую ольху,
Она вспугнет гнездо, где встрепенется птица.
Песнь золотых светил звенит над ней, вверху.

Офелия, белой и лучезарней снега,
Ты юной умерла, унесена рекой:
Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега
О терпкой вольности шептаться стал с тобой?

Не потому ль, что он, взвивал каждый волос,
Нес в посвисте своем мечтаний дивных сев?
Что услыхала ты самом Природы голос
Во вздохах сумерек и в жалобах дерев?

Что голоса морем, как смерти хрип победный,
Разбили грудь тебе, дитя? Что твой жених,
Тот бледный кавалер, тот сумасшедший бедный
Апрельским утром сел, немой, у ног твоих?

Свобода! Небеса! Любовь! В огне такого
Виденья, хрупкая, ты таяла, как снег;
Оно безмерностью твое глушило слово
— И Бесконечность взор смутила твой навек.

И вот Поэт твердит, что ты при звездах ночью
Сбираешь свой букет в волнах, как в цветнике.
И что Офелию он увидал воочью
Огромной лилией, плывущей по реке.

В спокойной черни вод, где капли звезд карминных,
Большою лилией Офелия плывет.
Плывет медлительно в своих покровах длинных,
В то время как в лесах свирепый гон идет.

Уж десять сотен лет скользит белейший призрак,
Печально девственный, по мертвенной реке,
Уж десять сотен лет — безумья слабый признак —
Летит ее романс в вечернем ветерке.

Ей вихрь целует грудь, вкруг разметав бутоном
Одежды, тяжелей текучего стекла,
Где ивы, трепеща, ей ветви льют со стоном,
Касается камыш высокого чела.

Кувшинки, торопясь, бегут вздохнуть над него,
В ольшанике она, плывя, срывает с гнезд
Всплеск пробужденных крыл, а к ночи, пламенел,
Над ней стоит хорал блестящих тихих звезд.

Ты дева бледная! Изваянная в снеге!
Да, ты мертва, дитя, гонимое волной,
Затем, что горные ветра твоих Норвегии
Напраслину сплели о вольности хмельной!

Затем, что этот ветр, волос свивая гриву,
Внимательной душе нес шорохи дерев,
Он сердце пробудил для песни торопливой,
Для жалоб всех ручьев, для слез всех жалких дев.

Затем, что вопль морей своей трубою медной
Грудь детскую твою безжалостно разъял,
Что чудный рыцарь твой, немой безумец бледный,
В апрельских сумерках к твоим ногам припал.

Рай! Вольность! И Любовь! Бедняжка, не с тех пор ли
Ты полетела к ним — снежинкой на костер.
Виденья чудные в твоем стеснились горле,
И Вечность страшная смутила синий взор.

Но говорит Поэт, что при звездах карминных
Сбираешь ты цветы, чтоб бросить их в поток,
Сносимая волной в своих покровах длинных,
Спокойна и бела, как лилии цветок.

источник

Всякое семя исчезает в канализации: маленькие канталупки, большие тыквы, икра макароны, желчь, слюна, мокрота, листья латука, кости сардин, уорчестерширский соус, несвежее пиво, моча сгустки крови, овсянка, жевательный табак, цветочная пыльца, пыль, жир, шерсть, бумажные нитки, обгоревшие спички, живые черви, измельченная пшеница, пастеризованное молоко, касторка. Семена тщеты, исчезающие навечно и вечно возвращающиеся в чистых потоках чудесной химической субстанции, которая отвергает названия, разряды, ярлыки, анализы, не желает, чтобы ее качали и распределяли. Возвращающиеся вечно Фруа и Шо, как истина, которую нельзя одолеть. Ты можешь выбирать: горячую или холодную, можешь — тепловатую. Можешь мыть ноги или полоскать горло; можешь промывать глаза от попавшего мыла и испачканный в земле латук; можешь купать новорожденного или омывать окоченевшее тело покойника; можешь мочить мякиш для фрикаделек или разбавлять вино. Вещь первая и последняя. Эликсир. Я, Бредтреп, вкушаю эликсир жизни и смерти. Я, Бредтреп, состоящий из тщеты и К, 0, из горячего и холодного и всех промежуточных стадий, оболочки и мерзкой начинки, из тончайшей и неуловимой субстанции, никогда не исчезающей, из крепких черепных швов и твердого уда, из ледяных щелей и пробирок, спермы и пары яиц, сработавшихся вконец, из резинового наконечника и медного крана, из потухших катодов и извивающихся инфузорий, из листьев латука и солнечного света, разлитого по бутылкам… Генри Миллер. Черная весна

•Королева-комедиант\ О, пусть и солнце и месяц обычной плывут чередою, \ Столько же раз обойдя нашу землю. Любовь же все краше\ Будет цвести.. . Но ты болен? Мой друг, что с тобою? \ Ты задумчив, ты бледен? Боюсь я за счастие наше. Перевод П. Гнедича 1917 ГАМЛЕТ, ПРИНЦ ДАТСКИЙ

«Падаль»
Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

источник

У советолюбов-поцреотов неистово бомбануло от того, что Министерство обороны признало факт гибели 41 миллион 979 тысяч советских граждан, в том числе более 19 миллионов военнослужащих и около 23 миллионов гражданского населения. А как это так получилось, что до сих пор не могли назвать число погибших, не говоря уж о том, чтобы похоронить их по-человечески?

Алексей Кривопустов, руководитель Туапсинского филиала поискового отряда Кубанский плацдарм, рассказывает:

. В конце 50-х, после войны, уже гуляли по наркомату обороны и местным военкоматам приказы, что останки павших, того, надо бы убрать. И в этом было меньше человеческого отношения к погибшим. Больше того, что надо было скрывать громадные человеческие потери.
. Я расскажу о мукомольных заводах. В военное и первое послевоенное время были созданы или восстановлены такие. Небольшие. Были они и в Туапсинском, и в Апшеронских районах. Это только те, про которые мне известно от стариков. Семь десятков лет назад, страна не знала современных химических удобрений. Поля удобрялись костной мукой. Животных, реже – рыбы. Десятки тысяч солдат стали рожью и хлебом, их кости были рассеяны на советских полях. Из лесов и гор, приносились и привозились кости, сдавались на заготпункты.

В период страшных боев на Кубани, отступления 1942-го и наступления 1943-го павшие солдаты не хоронились. Вообще. За очень редкими исключениями. Одиночные могилы – это офицеры, те, кого не похоронить просто было не возможно. Групповые – это как правило, просто санитарные сбросы. В воронки да траншеи. И то – в лучшем случае. Большинство убитых, не говоря уже о пропавших без вести, просто оставались лежать на полях боев. Если они мешали немцам, то их санитарные команды, очень редко закапывали наших солдат, чаще – просто сбрасывали в лощину или овраг. Я находил такие сведения, среди немецких документов. Наши же, зимой таких называли «подснежниками», летом – «огурцами». Потому, что через пару дней на жаре, тела сильно раздувались. И обходили стороной. Это не цинизм. Это правда войны. Соседство смерти было привычным, а хоронить не было никакой возможности. Надо было думать о живых, и выживать, и воевать. И только на это хватало человеческих сил. Нельзя осуждать солдат и командиров, команды, ответственные за захоронения. Да и похоронных команд, как таковых, практически не было. В ротах – четверть личного состава. Голод и холод осени, каменная, перевитая корнями земля. Отсутствие лопат, которых не хватало, чтобы выдолбить в горной земле окоп. Не то, чтобы отрыть могилу. И оставались забытые солдаты лежать по склонам и полянам. По сей день мы поднимаем таких – «верховых». Лишь слегка засыпанных перегнившей за десятки лет листвой, а дожди вымывают на свет божий пожелтевшие солдатские косточки.

Иногда, в тылах частей, действительно делались захоронения. Кроме информации в списках безвозвратных потерь, к ним прикреплялись схемы захоронений с привязкой к местности, составленных ответственными офицерами. С фамилиями, датами. Но во многих случаях, и эти фамилии, эти бойцы пропали навсегда. Как такое могло произойти, я расскажу ниже.

По самым скромным данным, в горах под Туапсе, погибло и пропало без вести около 100 000 солдат и офицеров Красной армии. Если сложить все цифры официально похороненных и перезахороненных бойцов в мемориалах Туапсинского района, их наберется всего то около десятка тысяч. Возникает очевидный вопрос – а где остальные? Где похоронены, куда делись?

Я беседовал со старожилами сел и хуторов, очевидцами, глубокими стариками, которые в войну еще были детьми. С разными поколениями поисковиков, просто со сведущими людьми. Не возможно в рамках одной статьи, рассказать все то, что мне удалось услышать и записать. К примеру, на мой вопрос – а известны ли вам забытые захоронения русских солдат, старики сел и хуторов отвечали практически одинаково: «Немецкие, да, знаем, кресты были. Да они уже раскопаны все. А наших – нет, не знаем, не видели». В этих ответах была правда, но было и то, о чем люди не хотят вспоминать, и говорить по сей день.

Один из стариков хутора Островская Щель: «да еще в 1944-ом, как южный ветер с перевала подует – так дышать не возможно было. Мертвечина… Да и северный тоже. С Каратянского-то хребта…». Бои в том районе закончились зимой 1942 года. Десятки тысяч солдат лежали брошенными в горах, в шаговой доступности от сел, хуторов, колхозов.

Но и тогда, когда война откатилась уже далеко, этих солдат хоронить было некому. В селах оставались лишь женщины, старики, дети. А первейшей задачей было восстанавливать хозяйство, работать на фронт. Весной 43-го, председатели колхозов, по распоряжению от военных, иногда выделяли подводы и лошадей, с «похоронными командами» — детьми и стариками. Но что они могли сделать? Да еще с тем, что осталось от солдат, пролежавших в лесу с осени? По свидетельствам стариков – тех, что поближе, обвязывали колючей проволокой, волокли к ближайшим ямам или воронкам, а часто просто складывали в промоины да ручьи, чтобы унесло талыми водами да паводками…

Шла война. Страна нуждалась во всем. Так же было и в послевоенные годы. Кроме того, в конце 50-х, после войны, уже гуляли по наркомату обороны и местным военкоматам приказы, что останки павших, того, надо бы убрать. И в этом было меньше человеческого отношения к погибшим. Больше того, что надо было скрывать громадные человеческие потери. Те, кто постарше, вспомните. Как от десятилетия к десятилетию все возрастала официальная цифра общих потерь в Великую Отечественную войну…

Я расскажу о мукомольных заводах. В военное и первое послевоенное время были созданы или восстановлены такие. Небольшие. Были они и в Туапсинском, и в Апшеронских районах. Это только те, про которые мне известно от стариков. Семь десятков лет назад, страна не знала современных химических удобрений. Поля удобрялись костной мукой. Животных, реже – рыбы. Десятки тысяч солдат стали рожью и хлебом, их кости были рассеяны на советских полях. Из лесов и гор, приносились и привозились кости, сдавались на заготпункты.

В начале двухтысячных, умирала одна очень старая женщина. В 50-60-х она на работала приемщицей на заготпункте у станции Гойтх. Перед смертью, не желая уносить такую тяжесть с собой, она рассказала о таких сдачах. По ее словам, на станции всегда стояли два вагона – для костей. Они отправлялись раз в месяц, а то и чаще, на мукомольные заводы. Подразумевалось, что это – кости животных. Но все знали, чьи это косточки. Чтобы вовсе уж не кощунствовать, не принимали только черепа. Веским подтверждением этого – работа поисковиков. Еще будучи подростком, работая с отрядом на Шаумянском перевале, мы и я, удивлялись тому, что среди наших находок – сплошные черепа да мелкие кости. Крупных – не было. То же самое по сей день. У найденных нами в августе 2015 года верховых солдат полностью отсутствуют крупные кости скелета.

Еще один старик, бывший житель не существующего уже Перевального, дополнил подробностями. Всем тогда хотелось выживать. И есть. Сдавался на заготпункты самолетный дюраль – стоил он 25 копеек. Мальчишки собирали патроны, выковыривали из них пули, а из пуль выплавляли свинец. Килограмм свинца на заготпункте стоил 12 копеек. Килограмм костей – четыре копейки. Солдаты шли дешевле свинца… И подобных рассказов у меня записано десятки.

Имена. Большинство имен, которые можно было сохранить, тоже пропали навсегда. Согласно распоряжению, все найденные солдатские медальоны, в обязательном порядке нужно было сдавать в отделения милиции или сельсоветы. Далее они предавались в военные комиссариаты. А там – просто выкидывались или уничтожались. Стране не нужны были мертвые – за них надо было платить компенсацию семьям.. Я уже не говорю о утраченных, или сознательно уничтоженных списках безвозвратных потерь, боевых донесениях. Стране нужны были безымянные. Без вести пропавшие.

Но и с ними обходились по-скотски. То о чем не любили вспоминать старики, все же прорывалось в их рассказах. Да. Были воинские захоронения, братские могилы у сел и хуторов. Это были и военные, и госпитальные, и дозахоронения первых послевоенных лет. Опять таки, чтобы скрыть масштабы потерь, а иного объяснения я этому дать не могу, в 70-х МО была устроена «великая перетасовка», иначе, этого не назовешь. С помощью техники и солдат, такая могила, скажем у села Гунайка, вскрывалась. Останки, вместе с землей, грузились на самосвалы, и вывозились в другое место. Все это сваливалось в подготовленные ямы. Засыпалось и разравнивалось. Известное братское захоронение становилось неизвестным.

Артем Карапетян, в 65-ом, солдат срочной службы:
«Нашу роту отправили раскопать солдат, на берег реки, у Майкопа. Там уже росли довольно толстые деревья, но до нас их спилили, остались только пни. Мы корчевали пни, а потом раскапывали ямы. В них были и солдаты, и гражданские – это видно было по обуви, и сохранившейся одежде. Гробы, правда, привезли. Укладывали битком. Офицер считал – всего выкопали мы почти 2500 человек. Один солдат золотую монету нашел. Офицер забрал.»
Я спросил, а что было с ними потом?
«Да ничего, ответил Артем. Их перевезли, мы же их и закопали, прямо у Майкопского аэродрома».

Теперь взгляните на список захоронений в Майкопе. У аэродрома – официальных братских могил нет. Так же нет ни одной могилы, с таким количеством похороненных. Это – только один из таких рассказов…
Большинство братских могил, даже тех, которые точно отражены в документах ОБД, просто уже не существует.

Отсутствие руководства и организации по увековечиванию памяти павших со стороны Министерства Обороны в послевоенные десятилетия, кроме вовсе уж кощунственных действий, наложило свой отпечаток на работу поисковиков, которая была, по большому счету, никем особо не контролируема и не организуема.
Отряды работали в лесах и горах, находили павших, десятками, сотнями. Порой – с именами в медальонах и на личных вещах. Перезахоронения проводились там «где разрешили», часто даже в мемориалах, находящимся в других районах. Большая часть такой информации, добросовестными поисковиками отправлялась туда, где ей и быть должно – в военные комиссариаты. Далее она обязательно должна была попасть в ныне публикуемые документы и архивы МО. Но как говорят сейчас – «что-то пошло не так». У меня на письменном столе и полках – несколько папок с отчетами отрядов, протоколами эксгумации, начиная с 90-х годов. Смею заверить читателей. Большей части информации о таких захоронениях ни в военкоматах, ни в МО нет. И вы ее нигде не найдете. Это только по количествам солдат безымянных. Но основная трагедия – с теми, кому удалось вернуть имена. Большей части этих имен, этих найденных и похороненных солдат, вы не найдете нигде. Ни в архивах МО или обратившись в военкомат, ни даже на досках со списками солдат, похороненных в таком то мемориале. Потому что у местных администраций, не хватает денег на их обновление. Но это уже – скорбная дань современности.

Отсутствие какой либо систематизации и централизованного сбора отчетов поисковых отрядов, обмена информацией, тоже наложило свой отпечаток. Далеко не все добросовестны и ответственны в своей работе. Отчеты не составлялись, а если и составлялись, то не передавались, а если и передавались, то уже в давно умершие и не существующие «вышестоящие» организации. Кроме того, за прошедшие десятилетия сотни отрядов из других регионов, работающие скажем у нас, в Туапсинском районе, просто увозили обнаруженные останки солдат в свои города, для захоронения там. Не оставляя никакой информации о местах обнаружения, именах. Этим нужны были «результаты экспедиций», отчеты, пиар, показуха.
Невозможно не упомянуть всякие самопровозглашенные группы «поиск», школьные команды 80-х, серых и сердобольных копателей. Ими так же, обнаруживались останки. Часто, они просто закапывались где попало, зачастую, без всякого обозначения мест захоронения, мест обнаружения.

Подводя итог тому что нам известно, тому, что я изложил в этой статье, могу однозначно сказать тем, кто ищет своих погибших и пропавших без вести, пусть я и отниму надежду. Подавляющего числа погибших, похороненных, пропавших без вести просто нет. И не осталось их следов. Только наша память.
Мы и вы, те, кто ищет, собираем по крупинкам то, что осталось от перемолотого государственной машиной. Павших. Пропавших.

источник